Интервью

Екатерина Дубакина: о новом театре, душевных пьесах и том, что уродует душу

С режиссером и актрисой Екатериной Дубакиной мы встретились в одной из московских кофеен. С нашей прошлой беседы, когда Катя только представляла публике свой первый спектакль «Самоубийца» прошло три года.

У Кати особенное, очень мистическое восприятие реальности, поэтому появление собственного театра у нее — событие если не ожидаемое, то закономерное. Но интересна она вовсе не тем, что она режиссер-не-такая-как-все, а тем, что утверждает на российской сцене утраченный формат театра: душевный, правильный и добрый.

— Что изменилось за те три года, которые мы не виделись? Ты окончательно стала режиссером и осознала себя в этом качестве? 

— Мне просто это стало интереснее. Когда мы сделали «Самоубийцу», я спрашивала себя, а вдруг я делаю это не потому, что мне это интересно, а потому что мне стало как будто скучно в театре? Или может быть если бы я снималась как некоторые другие артисты, не вылезающие из телевизора, то я бы этим не занималась? Но, с другой стороны, когда я сидела на репетициях у режиссеров, у меня все время были мысли «Да нет же, надо вот так, по-другому, это было бы точнее». Тогда я и сказала себе, что если ты считаешь, что можешь разобрать сцену точнее, чем режиссер, так иди и делай сама. 

— Ты стала режиссером тогда, когда Театр на Бронной был под предыдущим руководством. До какого момента ты оставалась в статусе режиссера и актрисы в новом театре, при Богомолове? 

— В статусе режиссера я там и не была. У меня официально этого статуса не было в театре. Когда мы переехали на Яузу, мои спектакли перестали идти, потому что не было малой сцены и у нас ничего в направлении моей режиссуры не происходило. А как актриса я ничего в новоформатном театре не сделала, не показалась никому интересной. И с весны я уже не являюсь артисткой этого театра, у меня осталось просто два спектакля, которые я доигрываю, пока не закончится мой контракт. Когда Богомолов пришел, он сразу же предложил всем перейти на срочный контракт, многие так и сделали. Я тоже перешла. Но контракты имеют свойство заканчиваться. У меня было желание сделать детский спектакль в Театре на Бронной, у нас были переговоры на эту тему, но они сошли на нет из-за пандемии. Но наверное моя жизнь в этом театре закончилась в тот момент, когда там перестали идти мои режиссерские спектакли. 

Фото: Анна Чаглей

— Расскажи мне о своей новой, свободной жизни. Я обратила внимание, что в своем новом проекте ты не называешь себя худруком, у вас написано режиссер и группа актеров. Как вы начали этот проект? 

— Мне кажется, что художественный руководитель — это человек, который управляет какой-то большой институцией. Он принимает какие-то большие художественные решения, в том числе по приглашению каких-то режиссеров, чей художественный язык соответствует той политике театра, которую он выстраивает. Это более обширная работа по принятию и понятию рисков, чужой стилистики, потому что ты же, например, знаешь как надо, но что будет в результате вашего сотрудничества с режиссером – всегда неизвестно. Я понимаю, почему многие стремятся к системе, при которой в театре нет собственной труппы, есть только приглашенные артисты, это, наверное, современно и правильно, но все же, когда ты приходишь руководить театром, то нужно понимать, что это не ты всех нанял за свои деньги и можешь их убирать. Ты все-таки несешь ответственность за этих людей. Я не люблю тех, кто считает, что им кто-то что-то должен, особенно руководство, но все равно мне кажется, что художественный руководитель должен заниматься интересами сотрудников театра. В любой компании и в любом бизнесе принято считать, что те, кто был до меня, были хуже и делали неправильно. Хотя то, что было до тебя, вполне могло быть успешным и просто попасть в определенный кризис. Это заметно на примере футбольных клубов — проиграли несколько раз подряд и меняют тренера. А то, что они до этого добились каких-то уникальных результатов — никому не интересно. Потому что наступил кризис и нужно что-то менять. Что нас ждет в будущем — мы не знаем и возможно при следующем кризисе новое руководство тоже не справится. Поэтому нужно с уважением относиться к тому, что было до тебя и понимать, что если тебе что-то не близко, то не значит, что это плохо. Поэтому мне кажется, что худрук — это такой человек «за 50», мудрый, не принимающий поспешных решений,  а режиссер — это человек, который решает свои творческие задачи и выбирает тот материал, с которым работает творческая команда. 

— Мы до сих пор не сказали, как называется театр. И с чего он начался? 

— ТДМ. Театр Дело Молодых. Все началось очень просто. Честно говоря, в 2019 году стало уже понятно, что в театре что-то резко изменится. При прошлом руководстве мне давали делать спектакли и они нравились, а новому руководству может а) не понравиться, б) может и понравится, но он не будет со мной сотрудничать как с режиссером, поэтому мне нужно мыслить шире. Я знаю, что в государственный театр не просто прийти с материалом и сказать «хочу вот эту пьесу поставить». Здорово, когда в театре есть лаборатории, которые изначально открывают тебе двери, но если эти двери закрыты, то даже если тебя и примет худрук или завлит, то продолжение вашего сотрудничества с театром — это суперудача. Когда мы работали с ТОМ Голомазова я поняла, что все реально — и сайт завести, и билетную систему, чтоб билеты продавать. Это требует такого же творческого подхода, как в репзале. Но в тот момент у меня не было пьесы. Потом эта пьеса нашлась и мы начали ее делать, не думая о каком-то частном независимом театре. 

— Кого ты взяла с собой? 

— Ребят, с которыми мы уже делали два спектакля. Кто-то из них еще играет в Театре на Бронной, а кто-то уже в труппе другого театра. Я открыта к знакомству с новыми артистами, но это очень сложно: я люблю артистов острохарактерных, а их не так много. С появлением такого жанра, как вербатим, появилась тенденция такого органичного разговора с петличкой. Это не мое… Мне тяжело и неинтересно смотреть эти спектакли, а тем более существовать в них как артистке или ставить их как режиссеру. Театр — это некая переосмысленная вами жизнь. Такие жанры, как вербатим, близки к кино. Знаешь, когда приходишь на съемки после репетиции спектакля, а тебе режиссер говорит «поменьше, поменьше, камера здесь, а не в десятом ряду». Мне же, наоборот, нужны артисты, которые работают на пятнадцатый ряд, а не на камеру. 

— Не считаешь ли ты, что театров в Москве слишком много? 

— Конечно, их очень много. Но вопрос сложный. Все считают что они иные, другие… Конкуренция очень большая, но я считаю, что она как в бизнесе. Если вы выдерживаете конкуренцию, к вам ходят люди и у вас есть доход, значит вы имеете право на существование. Если нет, то стоит задуматься. В идеале разнообразие ведет к здоровой конкуренции, но мы же знаем, что на самом деле даже независимые театры поддерживаются государственными грантами. 

— Ты считаешь, что зритель все решит? 

— Думаю да. Те независимые театры, которые существуют 10-15 лет реально доказывают, что они нужны зрителю. Я не особо знаток независимых театров, но смотрела по сайтам, когда самой пришлось его делать для себя. Тогда я поняла, что их намного больше, чем я думала. 

— Вернемся к твоему театру. Мы до сих пор ничего не сказали про спектакль. 

— Ах, да. Это «Марьино поле». В этой пьесе мне понравилась именно форма: комедийная, мистическая и фантасмагоричная. Кроме этого, меня привлекло то, что это история очень трогательная, о верности. И тема пьесы, безусловно, для всех очень трепетная — это история о героях Великой Отечественной войны, которые не вернулись домой. В пьесе очень много драматических, царапающих душу кусков об этих людях, об этих бойцах, от лица их жен, которым уже сто лет. Вот эта история памятник верности, она о том, что смерть не разлучает любящих людей. Сегодня тема очень важная, потому что у нас  мир потребления и эго. Понятие верности как будто не актуально. Не нравится? Надо развестись и дальше пойти. А эта история о необычайной любви, когда он умер, а она все равно живет мыслями о нем. И когда ей говорят, что он жив и едет в поезде, хотя это не правда, он умер, она все равно верит и идет его встречать. Это такая форма ее невероятной верности, которая выходит за грани реальности. 

Фото: Basil Pro

— Какая концепция будет у театра? Какие пьесы ты хочешь видеть в дальнейшем на сцене? Чего там не будет? 

— Не будет концептуального театра во имя концепции. Когда артист на одном ряду со светом, звуком и оформлением. Все таки для меня эти элементы — это  создание среды, где артист, понимающий ее, действует.  Тем самым история, которая идет через него, нас либо трогает, либо нет. 

— Окей, чего не будет, мы поняли. Что же будет? 

— Сложный вопрос. Я все равно идеалист и мне важно чтобы после спектакля, может это по-детски и наивно, но чтобы мир становился лучше. Я все-таки этой политики придерживаюсь. Для меня поход в театр — это разговор по душам, которого, почему-то не происходит в жизни. И мне важно, чтобы зритель этот разговор по душам получил в зале. Нам бы хотелось говорить на темы, которые нас волнуют и «побуждать совесть» у зрителя. Скажу как Товстоновогов, вот так вот. 

— Как у вас продавались билеты в такое сложное время? 

— Первые два спектакля мы продали легко — у нас всего 60 мест и очень демократичные цены. Были 750 рублей, сейчас уже 1000. Первые 60 мест продались даже без рекламы. Сначала были знакомые, потом знакомые знакомых наверное. Надеюсь, что были еще и незнакомые. Но кроме упоминания на сайте ЗИЛа нигде упоминаний о спектакле не было особо. 

— Ты бы хотела, чтобы Голомазов увидел твой театр? 

— Конечно. Наше сознание сформировано им, с 16 лет. Все фундаментальное, что мы знаем о театре — это от него, нашего мастера. Его понимание театра с нами останется навсегда, как у детей остаются установки родителей, даже если те давно умерли или уехали в другую страну. Мы продолжаем, я надеюсь, традиции наших педагогов, которые делали театр о людях и для людей, что сейчас становится редкостью, кажется. У нас сейчас театр либо скатывается в ненужный академизм, либо стремится к странным экспериментам постдраматического театра, о котором никто так и не смог в одной фразе сказать, что же он из себя представляет. Нужно читать трактат. Что касается Голомазова — понятно, что я это не он, у меня другие предпочтения, я человек другого времени, но школа-то у нас одна. 

— Вы пока в отпуске или к вам уже можно попасть? 

— 16 сентября первый спектакль. Ждем в зале «Конструктор». До нового года еще надеемся выпустить детский спектакль. 

— Кого тебе из актеров не хватает в труппе? 

— Есть фильм «Старший сын» с Леоновым. И там есть артист, который играет Васечку. Я в детстве была от него в восторге, потому что он вообще ничего не играет, он такой и есть. Молодой человек с тончайшей душой, необычайный, с парадоксальной природой. Наверное, такого артиста я ищу. 

Фото: Сергей Милицкий

— А какой зритель тебе нужен? 

— Мне конечно видеть в зале интересно видеть людей неравнодушных к чужой боли, которых притягивает не статусность, созданная благодаря финансовому ресурсу, а именно суть происходящего. У меня нет страстного желания чтобы ко мне начали ходить люди с картье и бриллиантами, а машины Бэнтли парковались бы у зала, где играется спектакль. Мне никогда это не было необходимо, меня эти вещи, как модно говорить, не триггерят. Мне хотелось бы видеть людей, которые умеют сочувствовать и восхищаться. Способность сочувствовать делает из нас людей. 

— Ты первый человек за пять последних лет, который ответил на этот вопрос. Ты планируешь куда-то в государственные театры прослушиваться? 

— Нет. Артисты моего возраста в своих театрах уже 10-12 лет играют, поэтому это почти невозможно. Театр заинтересован в молодых выпускниках. 

— Звучит так, будто выход из театра — это выход в один конец. 

— Я согласна с этим. И я бы порекомендовала артистам не надеяться, что это не так. В любом случае, надо развиваться в другом направлении, сейчас много независимых театров и всевозможных вариантов найти себя. Я всегда чувствовала, что в государственном театре я не получила того, чего хотела. По сути ни один спектакль не ставился на меня, поэтому тема поиска параллельной творческой жизни для меня давно была актуальна. Актерская профессия вообще очень жестока. Наверное, если ты точно ничем не можешь заниматься… Нужно запастись успокоительными на всю жизнь. Это тяжело для психики и это уродует душу. Ты не можешь почувствовать себя счастливым нигде, кроме как на сцене, причем играя только хорошую роль. Мне повезло, потому что мне по-настоящему интересно другой направление, режиссура. Это питает меня. Так что психический сдвиг мне не грозит. 

Нина Бенуа

Фото на обложке: Анна Чаглей

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *